[an error occurred while processing the directive]

Казино 94 процента ответы Архив

В одних домах уже спали в других играли в карты

Автор: Бондаренко Данила Романович | Рубрика: Казино 94 процента ответы | Октябрь 2, 2012

в одних домах уже спали в других играли в карты

Хомячки появились в домах любителей животных относительно недавно. В одних домах уже спали, в других играли в карты; мы ненавидели эти дома. В одних домах уже спали, в других играли в карты; мы ненавидели эти дома, боялись их иговорили об изуверстве, сердечной грубости, ничтожествеэтих почтенных. Было еще темно, но кое-где в домах уже засветились огни и в конце улицы из-за Он никогда не пил и не играл в карты и, несмотря на это, все-таки прожил. ПОИГРАТЬ БЕСПЛАТНО ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ NOVOMATIC, ADMIRAL, GAMINATOR DOLPHINS РАКУШКИ

И вот мы начали жить совместно. Она все пела и говорила, что ей чрезвычайно отлично, и книжки, которые мы брали в библиотеке, я уносил обратно не читанными, так как она уже не могла читать; ей хотелось лишь грезить и говорить о будущем. Починяя мое белье либо помогая Карповне около печки, она то напевала, то говорила о собственном Владимире, о его уме, красивых манерах, доброте, о его необычной учености, и я соглашался с нею, хотя уже не обожал ее доктора.

Ей хотелось работать, жить без помощи других, на собственный счет, и она говорила, что пойдет в учительницы либо в фельдшерицы, как лишь дозволит здоровье, и будет сама мыть полы, стирать белье. Она уже страстно обожала собственного маленького; его еще не было на свете, но она уже знала, какие у него глаза, какие руки и как он смеется. Она обожала побеседовать о воспитании, а так как наилучшим человеком на свете был Владимир, то и все рассуждения ее о воспитании сводились к тому лишь, чтоб мальчишка был так же очарователен, как его отец.

Конца не было дискуссиям, и все, что она говорила, возбуждало в ней живую удовлетворенность. Время от времени радовался и я, сам не зная чему. Обязано быть, она заразила меня своею мечтательностью. Я тоже ничего не читал и лишь мечтал; по вечерам, невзирая на утомление, я прогуливался по комнате из угла в угол, заложив руки в кармашки, и говорил о Маше. Мне кажется, она возвратится к рождеству, не позднее. Что ей там делать? Я сильно заскучал по ней и уже не мог не обманывать себя и старался, чтоб меня обманывали остальные.

Ох, не к добру, сердечные, не к добру. Он обожал слово «юдоль». Он был красен от мороза и от водки; около него за прилавком стоял Николка с разбойничьим лицом, держа в руке кровавый ножик. Мама, естественно, из жалости не может говорить для вас проблемы, чтоб ваша сестрица перебралась на другую квартиру по причине собственного положения, а я больше не желаю, поэтому что ихнего поведения не могу одобрить.

Для чего он солгал, что он вырос в среде, где трудятся все без исключения? Для чего он говорил назидательным тоном о незапятанной, удовлетворенной жизни? Это не умно, не любопытно, фальшиво — фальшиво по-московски. Но вот мало-помалу пришло безразличное настроение, в какое впадают правонарушители опосля грозного приговора, он задумывался уже о том, что, слава богу, сейчас всё уже прошло, и нет данной нам страшной неизвестности, уже не необходимо по целым дням ждать, томиться, мыслить всё о одном; сейчас всё ясно; необходимо бросить всякие надежды на личное счастье, жить без желаний, без надежд, не грезить, не ожидать, а чтоб не было данной скукотищи, с которой уже так надоело нянчиться, можно заняться чужими делами, чужим счастьем, а там незаметно наступит старость, жизнь придет к концу — и больше ничего не необходимо.

Ему уж было всё равно, он ничего не желал и мог холодно рассуждать, но в лице, в особенности под очами, была какая-то тяжесть, лоб напрягался, как резина, — вот-вот брызнут слезы. Чувствуя во всем теле слабость, он лег в кровать и минут через 5 прочно заснул. Она знала Лаптева мало, познакомилась с ним случайно; это был обеспеченный человек, представитель известной столичной компании «Федор Лаптев и сыновья», постоянно чрезвычайно суровый, по-видимому умный, озабоченный заболеванием сестры; казалось ей, что он не направлял на нее никакого внимания, и сама она была к нему совсем флегмантична, — и вдруг это разъяснение на лестнице, это жалкое, восхищенное лицо… Предложение смутило ее и своею внезапностью, и тем, что произнесено было слово супруга, и тем, что пришлось ответить отказом.

Она уже не помнила, что произнесла Лаптеву, но продолжала еще чувствовать следы того порывистого, противного чувства, с каким отказала ему. Он не нравился ей; наружность у него была приказчицкая, сам он был не увлекателен, она не могла ответить по другому, как отказом, но всё же ей было неудобно, как как будто она поступила дурно. Нужно было, чтоб кто-либо выслушал ее и произнес ей, что она поступила верно. Но побеседовать было не с кем.

Мамы у нее не было уже издавна, отца считала она странноватым человеком и не могла говорить с ним серьезно. Он стеснял ее своими капризами, чрезмерною обидчивостью и неопределенными жестами; и стоило лишь завести с ним разговор, как он тотчас же начинал говорить о для себя самом.

И во время молитвы она не была полностью откровенной, так как не знала наверняка, чего же фактически ей необходимо просить у бога. Подали самовар. Юлия Сергеевна, чрезвычайно бледноватая, усталая, с немощным видом, вышла в столовую, заварила чай — это было на ее обязанности — и налила папе стакан.

Сергей Борисыч, в собственном длинноватом сюртуке ниже колен, красноватый, не причесанный, заложив руки в кармашки, прогуливался по столовой, не из угла в угол, а как придется, точно зверек в клеточке. Остановится у стола, отопьет из стакана с аппетитом и снова прогуливается, и о кое-чем всё задумывается. Доктор посмотрел на нее и как как будто не сообразил. Он обожал дочь; было возможно, что она рано либо поздно выйдет замуж и оставит его, но он старался не мыслить о этом.

Его пугало одиночество, и почему-либо казалось ему, что ежели он остается в этом большом доме один, то с ним сделается апоплексический удар, но о этом он не обожал говорить прямо. Сейчас представляется для тебя красивый вариант расстаться со мной, к великому твоему удовольствию. И я полностью тебя понимаю. Жить у старика-отца, человека больного, полоумного, в твои годы обязано быть чрезвычайно тяжело. Я тебя отлично понимаю.

И ежели бы я околел поскорей, и ежели бы меня черти взяли, то все были бы рады. От души поздравляю. У доктора стало легче на душе, но он уже был не в силах тормознуть и продолжал: — Я удивляюсь, я издавна удивляюсь, отчего меня до сих пор не посадили в чокнутый дом? Почему на мне этот сюртук, а не горячечная рубаха? Я верю еще в правду, в добро, я дурак идеалист, а разве в наше время это не сумасшествие?

И как мне отвечают на мою правду, на мое честное отношение? В меня чуток не кидают камнями и ездят на мне верхом. И даже близкие родные стараются лишь ездить на моей шейке, черт бы побрал меня, старика болвана… — С вами нельзя говорить по-человечески!

Она резко встала из-за стола и ушла к для себя, в сильном гневе, памятуя, как нередко отец бывал к ней несправедлив. Но незначительно погодя ей уже было жалко отца, и когда он уходил в клуб, она проводила его вниз и сама заперла за ним дверь. А на дворе была погода плохая, беспокойная; дверь дрожала от напора ветра, и в сенях дуло со всех сторон, так что чуть не погасла свеча.

У себя наверху Юлия обошла все комнаты и перекрестила все окна и двери; ветер завывал, и казалось, что кто-то прогуливается по крыше. Никогда еще не было так скучновато, никогда она не ощущала себя такою одинокой. Она спросила себя: отлично ли она поступила, что отказала человеку лишь поэтому, что ей не нравится его наружность? Правда, это нелюбимый человек и выйти за него значило бы попрощаться навсегда со своими мечтами, своими понятиями о счастье и супружеской жизни, но встретит ли она когда-нибудь того, о ком желала, и полюбит ли?

Ей уже 21 год. Женихов в городке нет. Она представила для себя всех знакомых парней — чиновников, преподавателей, офицеров, и одни из их были уже женаты и их домашняя жизнь поражала своею пустотой и скукотищей, остальные были неинтересны, бесцветны, глупы, безнравственны. Лаптев же, как бы ни было, москвич, кончил в институте, говорит по-французски; он живет в столице, где много умных, благородных, восхитительных людей, где шумно, красивые театры, музыкальные вечера, превосходные портнихи, кондитерские… В священном писании сказано, что супруга обязана обожать собственного супруга, и в романах любви придается огромное значение, но нет ли преувеличения в этом?

Разве без любви нельзя в домашней жизни? Ведь молвят, что любовь скоро проходит и остается одна привычка и что самая цель домашней жизни не в любви, не в счастье, а в обязательствах, к примеру в воспитании малышей, в заботах по хозяйству и проч. Да и священное писание, быть может, имеет в виду любовь к супругу как к ближнему, уважение к нему, снисхождение. Ночкой Юлия Сергеевна пристально прочитала вечерние молитвы, позже стала на колени и, прижав руки к груди, смотря на огонек лампадки, говорила с чувством: — Вразуми, заступница!

Вразуми, господи! Ей в собственной жизни приходилось встречать пожилых женщин, бедных и жалких, которые горько раскаивались и выражали сожаление, что когда-то отказывали своим женихам. Не случится ли и с ней то же самое? Не пойти ли ей в монастырь либо в сестры милосердия? Она разделась и легла в кровать, крестясь и крестя вокруг себя воздух. Вдруг в коридоре резко и жалобно прозвучал звонок. Она лежала и всё задумывалась о том, как эта провинциальная жизнь бедна событиями, монотонна и в то же время беспокойна.

То и дело приходится вздрагивать, чего-нибудь бояться, сердиться либо ощущать себя виноватой, и нервишки в конце концов портятся до таковой степени, что страшно бывает выглянуть из-под одеяла. Через полчаса снова раздался звонок и таковой же резкий. Обязано быть, прислуга спала и не слышала. Юлия Сергеевна зажгла свечу и, дрожа, досадуя на прислугу, стала одеваться, и когда, одевшись, вышла в коридор, то внизу горничная уже запирала дверь.

Юлия Сергеевна возвратилась к для себя. Она достала из комода колоду карт и решила, что ежели отлично стасовать карты и позже снять, и ежели под низом будет красноватая масть, то это означает да, т. Карта оказалась пиковою 10-кой. Это ее успокоило, она заснула, но с утра снова уже не было ни да, ни нет, и она задумывалась о том, что может сейчас, ежели захотит, переменить свою жизнь. Мысли утомили ее, она изнемогала и ощущала себя нездоровой, но всё же в начале двенадцатого часа оделась и пошла проведать Нину Федоровну.

Ей хотелось узреть Лаптева: быть может, сейчас он покажется ей лучше; быть может, она ошибалась до сих пор… Ей тяжело было идти против ветра, она чуть шла, придерживая обеими руками шапку, и ничего не лицезрела от пыли. IV Войдя к сестре и увидев нежданно Юлию Сергеевну, Лаптев снова испытал унизительное состояние человека, который противен. Он заключил, что ежели она так просто может опосля вчерашнего бывать у сестры и встречаться с ним, то, означает, она не замечает его либо считает полнейшим ничтожеством.

Но когда он здоровался с ней, она, бледноватая, с пылью под очами, посмотрела на него печально и виновато; он сообразил, что она тоже мучается. Ей нездоровилось. Посидела она чрезвычайно недолго, минут 10, и стала прощаться.

И уходя произнесла Лаптеву: — Проводите меня домой, Алексей Федорыч. По улице шли они молча, придерживая шапки, и он, идя сзаду, старался заслонить ее от ветра. В переулке было тише, и здесь оба отправь рядом. Я всю ночь не спала. Жизнь моя разбита, я глубоко несчастлив, и опосля вчерашнего вашего отказа я хожу точно отравленный.

Самое тяжелое было сказано вчера, сейчас с вами я уже не чувствую стеснения и могу говорить прямо. Я люблю вас больше, чем сестру, больше, чем покойную мать… Без сестры и без мамы я мог жить и жил, но жить без вас — для меня это бессмыслица, я не могу… И сейчас, как обыкновенно, он угадывал ее намерения. Ему было понятно, что она желает продолжать вчерашнее и лишь для этого попросила его проводить ее и сейчас вот ведет к для себя в дом.

Но что она может еще прибавить к собственному отказу? Что она выдумала нового? По всему, по взорам, по ухмылке и даже по тому, как она, идя с ним рядом, держала голову и плечи, он лицезрел, что она по-прежнему не любит его, что он чужой для нее. Что же она желает еще сказать?

Доктор Сергей Борисыч был дома. Ранее он не бывал так приветлив, и Лаптев заключил, что о предложении его уже понятно доктору; и это ему не понравилось. Он посиживал сейчас в гостиной, и эта комната производила странноватое воспоминание своею бедною, мещанскою обстановкой, своими нехорошими картинами, и хотя в ней были и кресла, и огромная лампа с абажуром, она всё же походила на нежилое помещение, на просторный сарай, и было разумеется, что в данной нам комнате мог ощущать себя дома лишь таковой человек, как доктор; иная комната, практически в два раза больше, называлась залой и здесь стояли одни лишь стулья, как в танцклассе.

И Лаптева, пока он посиживал в гостиной и говорил с медиком о собственной сестре, стало мучить одно подозрение. Не потом ли Юлия Сергеевна была у сестры Нины и позже привела его сюда, чтоб объявить ему, что она воспринимает его предложение? О, как это страшно, но ужаснее всего, что его душа доступна для схожих подозрений. Он представлял для себя, как вчера вечерком и ночкой отец и дочь долго советовались, быть может, долго спорили и позже пришли к соглашению, что Юлия поступила легкомысленно, отказавши богатому человеку.

В его ушах звучали даже слова, какие в схожих вариантах говорятся родителями: «Правда, ты не любишь его, но зато, задумайся, сколько ты можешь сделать добра! Лаптев желал выйти с ним вкупе, но Юлия Сергеевна сказала: — А вы останьтесь, прошу вас.

Она замучилась, пала духом и убеждала себя сейчас, что отказывать порядочному, хорошему, любящему человеку лишь поэтому, что он не нравится, в особенности когда с сиим замужеством представляется возможность поменять свою жизнь, свою невеселую, однообразную, праздную жизнь, когда юность уходит и не предвидится в будущем ничего наиболее светлого, отказывать при таковых обстоятельствах — это безумие, это каприз и прихоть, и за это может даже наказать бог.

Отец вышел. Когда шаги его затихли, она вдруг тормознула перед Лаптевым и произнесла решительно, и при этом страшно побледнела: — Я вчера долго задумывалась, Алексей Федорыч… Я принимаю ваше предложение. Он нагнулся и поцеловал ей руку, она неудобно поцеловала его прохладными губками в голову. Он ощущал, что в этом любовном разъяснении нет главенствующего — ее любви, и есть много излишнего, и ему хотелось закричать, убежать, тотчас же уехать в Москву, но она стояла близко, казалась ему такою прелестной, и страсть вдруг овладела им, он сообразил, что рассуждать здесь уже поздно, обнял ее страстно, придавил к груди и, бормоча какие-то слова, называя ее ты, поцеловал ее в шейку, позже в щеку, в голову… Она отошла к окну, опасаясь этих ласк, и уже оба сожалели, что разъяснились, и оба в смущении спрашивали себя: «Зачем это произошло?

Но лишь правду, умоляю вас, лишь одну правду! Сидя позже у сестры и читая исторический роман, он вспоминал всё это, и ему было грустно, что на его великолепное, незапятнанное, обширное чувство ответили так мелко; его не обожали, но предложение его приняли, возможно, лишь поэтому, что он богат, то есть предпочли в нем то, что сам он ценил в для себя меньше всего.

Можно допустить, что Юлия, незапятнанная и верующая в бога, ни разу не пошевелила мозгами о деньгах, но ведь она не обожала его, не обожала, и разумеется, у нее был расчет, хотя, быть может, и не полностью осмысленный, смутный, но всё же расчет. Дом доктора был ему противен своею мещанскою обстановкой, сам доктор представлялся ничтожным, жирным скрягой, каким-то опереточным Гаспаром из «Корневильских колоколов», самое имя Юлия звучало уже вызывающе.

Он представлял, как он и его Юлия пойдут под венец, в сути совсем незнакомые друг другу, без капли чувства с ее стороны, точно их сваха сосватала, и для него сейчас оставалось лишь одно утешение, такое же очевидное, как и самый этот брак, утешение, что он не 1-ый и не крайний, что так женятся и выходят замуж тыщи людей и что Юлия со временем, когда покороче выяснит его, то, быть может, полюбит. Можешь меня поздравить, я сейчас сделал предложение Юлии Белавиной.

Нина Федоровна задумывалась, что он шутит, но позже поверила и зарыдала. Эта новость ей не приглянулась. Это тянется с марта, лишь ты ничего не замечаешь… Я влюбился еще в марте, когда познакомился с ней вот здесь, в твоей комнате.

Но основное, Алеша, чтоб ты был счастлив, это самое основное. Мой Григорий Николаич не обожал меня, и, скрыть нельзя, ты видишь, как мы живем. Естественно, любая дама может полюбить тебя за доброту и за разум, но ведь Юличка институтка и дворянка, ей не много разума и доброты.

Она молода, а ты сам, Алеша, уже не молод и не прекрасен. Чтоб смягчить крайние слова, она погладила его по щеке и сказала: — Ты не прекрасен, но ты славненький. Она разволновалась, так что даже на щеках у нее выступил легкий румянец, и с увлечением говорила о том, будет ли прилично, ежели она благословит Алешу образом; ведь она старшая сестра и подменяет ему мать; и она все старалась уверить собственного печального брата, что нужно сыграть женитьбу как следует, торжественно и забавно, чтоб не осудили люди.

Потом он стал ходить к Белавиным, как жених, раза по три, по четыре в день, и уже некогда ему было сменять Сашу и читать исторический роман. Юлия воспринимала его в собственных 2-ух комнатах, вдалеке от гостиной и отцовского кабинета, и они ему чрезвычайно нравились. Здесь были черные стенки, в углу стоял киот с образами; пахло неплохими духами и лампадным маслом. Она жила в самых далеких комнатах, кровать и туалет ее были заставлены ширмами и дверцы в книжном шкапу задернуты изнутри зеленою занавеской, и прогуливалась она у себя по коврам, так что совершенно не бывало слышно ее шагов, — и из этого он заключил, что у нее скрытный нрав и любит она тихую, покойную, замкнутую жизнь.

В доме она была еще на положении несовершеннолетней, у нее не было собственных средств, и случалось во время прогулок она конфузилась, что при ней нет ни копейки. На наряды и книжки выдавал ей отец понемножку, не больше 100 рублей в год. Да и у самого доктора чуть ли были средства, невзирая даже на неплохую практику. Каждый вечер он играл в клубе в карты и постоянно проигрывал. Не считая того, он брал дома в обществе взаимного кредита с переводом долга и отдавал их внаймы; жильцы платили ему неисправно, но он убеждал, что эти операции с домами чрезвычайно выгодны.

Собственный дом, в котором он жил с дочерью, он заложил и на эти средства купил пустошь, и уже начал строить на ней большой двуэтажный дом, чтоб заложить его. Лаптев жил сейчас как в тумане, точно это не он был, а его двойник, и делал почти все такое, что бы он не отважился сделать до этого.

Он раза три прогуливался с медиком в клуб, ужинал с ним и сам предложил ему средств на постройку; он даже побывал у Панаурова на его иной квартире. Как-то Панауров пригласил его к для себя обедать, и Лаптев, не подумав, согласился. Его встретила дама лет 35, высочайшая и худощавая, с легкою проседью и с темными бровями, по-видимому, не российская.

На ее лице лежали белоснежные пятна от пудры, улыбнулась она приторно и пожала руку резко, так что зазвенели на белоснежных руках браслеты. Лаптеву казалось, что она улыбается так поэтому, что желает скрыть от остальных и от самой себя, что она несчастна. Увидел он и 2-ух девченок, 5 и 3-х лет, схожих на Сашу.

За обедом подавали молочный суп, прохладную телятину с морковью и шоколад — это было слащаво и невкусно, но зато на столе поблескивали золотые вилочки, флаконы с соей и кайенским перцем, необычно вычурный судок, золотая перечница.

Лишь поевши молочного супу, Лаптев сообразил, как это, в сути, было некстати, что он пришел сюда обедать. Дама была смущена, все время улыбалась, демонстрируя зубы, Панауров разъяснял научно, что такое влюбленность и от чего же она происходит.

Ежели вы встречаетесь с особью, токи которой параллельны вашим, то вот для вас и любовь. Когда Лаптев возвратился домой и сестра спросила, где он был, ему стало неудобно и он ничего не ответил. Всё время до женитьбы он ощущал себя в ложном положении. Любовь его с каждым деньком становилась всё посильнее и Юлия казалась ему поэтической и возвышенной, но всё же взаимной любви не было, а суть была та, что он брал, а она продавалась.

Время от времени, раздумавшись, он приходил просто в отчаяние и спрашивал себя: не бежать ли? Он уже не спал по целым ночам и всё задумывался о том, как он опосля женитьбы встретится в Москве с госпожой, которую в собственных письмах к друзьям называл «особой», и как его отец и брат, люди томные, отнесутся к его женитьбе и к Юлии. Он боялся, что отец при первой же встрече произнесет Юлии какую-нибудь грубость. А с братом Федором в крайнее время происходило что-то странноватое.

Он в собственных длинноватых письмах писал о значимости здоровья, о влиянии заболеваний на психическое состояние, о том, что такое религия, но ни слова о Москве и о делах. Письма эти раздражали Лаптева, и ему казалось, что нрав брата изменяется к худшему. Свадьба была в сентябре. Венчание происходило в церкви Петра и Павла, опосля обедни, и в тот же день юные уехали в Москву. Когда Лаптев и его супруга, в черном платьице со шлейфом, уже по виду не женщина, а реальная дама, прощались с Ниной Федоровной, все лицо у нездоровой покривилось, но из сухих глаз не вытекло ни одной слезы.

Она сказала: — Ежели, не дай бог, умру, возьмите к для себя моих девченок. Они ехали в отдельном купе. Обоим было обидно и неудобно. Она посиживала в углу, не снимая шапки, и делала вид, что дремлет, а он лежал против нее на диванчике и его волновали различные мысли: о отце, о «особе», о том, понравится ли Юлии его столичная квартира. И, посматривая на супругу, которая не обожала его, он задумывался уныло: «Зачем это произошло? Валовая выручка достигала 2-ух миллионов в год: каковой же был незапятнанный доход, никто не знал, не считая старика.

Сыновья и приказчики определяли этот доход приблизительно в триста тыщ и говорили, что он был бы тыщ на 100 больше, ежели бы старик «не раскидывался», то есть не отпускал в кредит без разбору; за крайние 10 лет одних безнадежных векселей набралось практически на миллион, и старший приказчик, когда входила речь о этом, хитро подмигивал глазом и говорил слова, значение которых было не для всех ясно: — Психологическое последствие века.

Главные торговые операции производились в городских рядах, в помещении, которое именовалось амбаром. Вход в амбар был со двора, где постоянно было сумрачно, пахло рогожами и стучали копытами по асфальту ломовые лошадки. Дверь, чрезвычайно умеренная на вид, обитая железом, вела со двора в комнату с побуревшими от сырости, исписанными углем стенками и освещенную узеньким окном с железною сеткой, потом налево была иная комната, побольше и почище, с металлического печью и 2-мя столами, но тоже с острожным окном: это — контора, и уж отсюда узенькая каменная лестница вела во 2-ой этаж, где находилось основное помещение.

Это была достаточно крупная комната, но, благодаря неизменным сумеркам, низкому потолку и тесноте от ящиков, тюков и снующих людей, она производила на свежайшего человека такое же невзрачное воспоминание, как обе нижние. Наверху и также в конторе на полках лежал продукт в кипах, пачках и картонных коробках, в расположении его не было видно ни порядка, ни красы, и ежели бы там и сям из картонных свертков через дыры не выглядывали то пунцовые нити, то кисть, то конец бахромы, то сходу нельзя было бы додуматься, чем тут торгуют.

И при взоре на эти помятые бумажные свертки и коробки не верилось, что на таковых пустяках выручают миллионы и что здесь в амбаре каждый день бывают заняты делом 50 человек, не считая покупателей. Когда на иной день по приезде в Москву, в полдень, Лаптев пришел в амбар, то артельщики, запаковывая продукт, стучали по ящикам так громко, что в первой комнате и в конторе никто не слышал, как он вошел; во лестнице вниз спускался знакомый почтальон с пачкой писем в руке и морщился от стука, и тоже не увидел его.

1-ый, кто встретил его наверху, был брат Федор Федорыч, схожий на него до таковой степени, что их считали близнецами. Это сходство повсевременно напоминало Лаптеву о его своей наружности, и сейчас, видя перед собой человека маленького роста, с румянцем, с редкими волосами на голове, с худыми, непородистыми бедрами, такового неинтересного и неинтеллигентного на вид, он спросил себя: «Неужели и я такой?

Как ты написал, что женишься, меня стало мучить любопытство, да и заскучал, брат. Сам посуди, полгода не видались. Ну, что? Плоха Нина? Небось, красавица? Я ее уже люблю, ведь она приходится мне сестреночкой. Будем ее вкупе баловать.

Показалась издавна знакомая Лаптеву широкая, сутулая спина его отца, Федора Степаныча. Старик посиживал около прилавка на табурете и говорил с покупателем. Федор Степаныч был высочайшего роста и очень крепкого сложения, так что, невзирая на свои восемьдесят лет и морщины, всё еще имел вид здорового, мощного человека. Говорил он томным, густым, гудящим басом, который выходил из его широкой груди, как из бочки. Он брил бороду, носил солдатские подстриженные усы и курил сигары.

Так как ему постоянно казалось горячо, то в амбаре и дома во всякое время года он прогуливался в просторном парусинковом пиджаке. Ему не так давно снимали катаракту, он плохо лицезрел и уже не занимался делом, а лишь говорил и пил чай с вареньем. Лаптев нагнулся и поцеловал его в руку, позже в губки. Что ж, прикажешь с законным браком поздравить?

Ну, изволь, поздравляю. И он подставил губки для поцелуя. Лаптев нагнулся и поцеловал. А того, чтобы у папаши попросить благословения и совета, нету в правилах. Сейчас они своим мозгом. Когда я женился, мне больше сорока было, а я в ногах у отца валялся и совета просил. Сегодня уже этого нету. Старик обрадовался отпрыску, но считал неприличным приласкать его и как-нибудь найти свою удовлетворенность.

Его глас, манера говорить и «барышня» навеяли на Лаптева то дурное настроение, какое он испытывал всякий раз в амбаре. Здесь любая мелочь напоминала ему о прошедшем, когда его секли и держали на постной пище; он знал, что и сейчас мальчишек секут и до крови разбивают им носы, и что когда эти мальчишки возрастут, то сами тоже будут бить.

И довольно ему было пробыть в амбаре минут 5 как ему начало казаться, что его на данный момент обругают либо стукнут по носу. Федор похлопал покупателя по плечу и произнес брату: — Вот, Алеша, рекомендую, наш тамбовский кормилец Григорий Тимофеич. Может служить примером для современной молодежи: уже 6-ой десяток пошел, а он грудных малышей имеет.

Приказчики засмеялись, и клиент, тощий старик с бледноватым лицом, тоже засмеялся. Старший приказчик, высочайший мужчина лет 50, с темною бородой, в очках и с карандашом за ухом, обыкновенно выражал свои мысли неясно, отдаленными намеками, и по его хитрецкой ухмылке видно было при этом, что своим словам он придавал некий особый, узкий смысл. Свою речь он обожал затемнять книжными словами, которые он осознавал по-своему, да и почти все простые слова нередко употреблял он не в том значении, какое они имеют.

К примеру слово «кроме». Когда он выражал категорически какую-нибудь мысль и не желал, чтобы ему противоречили, то протягивал вперед правую руку и произносил: — Кроме! И удивительнее всего было то, что его непревзойденно соображали другие приказчики и покупатели. Звали его Иван Васильич Початкин, и родом он был из Каширы.

Сейчас, поздравляя Лаптева, он выразился так: — С вашей стороны награда храбрости, так как женское сердечко есть Шамиль. Иным принципиальным лицом в амбаре был приказчик Макеичев, полный, приличный блондин с лысиной во все темя и с бакенами.

Он подошел к Лаптеву и поздравил его почтительно, вполголоса: — Честь имею-с… Господь услышал молитвы вашего родителя-с. Слава богу-с. Потом стали подступать остальные приказчики и поздравлять с законным браком. Все они были одеты по моде и имели вид полностью порядочных, воспитанных людей. Говорили они на о, г произносили как латинское g; оттого, что практически через каждые два слова они употребляли с, их поздравления, произносимые скороговоркой, к примеру фраза: «желаю вам-с всего хорошего-с» слышалась так, как будто кто хлыстом бил по воздуху — «жвыссс».

Лаптеву всё это скоро наскучило и захотелось домой, но уйти было неудобно. Из приличия необходимо было пробыть в амбаре, по последней мере, два часа. Он отошел в сторону от прилавка и стал расспрашивать Макеичева, благополучно ли прошло лето и нет ли чего же новейшего, и тот отвечал почтительно, не смотря ему в глаза.

Мальчишка, стриженый, в сероватой блузе, подал Лаптеву стакан чаю без блюдечка; незначительно погодя иной мальчишка, проходя мимо, спотыкнулся о ящик и чуть не свалился, и приличный Макеичев вдруг сделал ужасное, злое лицо, лицо изверга, и крикнул на него: — Ходи ногами! Приказчики были рады, что юный владелец женился и в конце концов приехал; они посматривали на него с любопытством и приветливо, и каждый, проходя мимо, считал долгом огласить ему почтительно что-нибудь приятное.

Но Лаптев был убежден, что всё это неискренно и что ему льстят поэтому, что боятся его. Он никак не мог запамятовать, как лет пятнадцать назад один приказчик, заболевший на психическом уровне, выбежал на улицу в одном нижнем белье, босой и, грозя на хозяйские окна кулаком, орал, что его замучили; и над беднягой, когда он позже выздоровел, долго смеялись и припоминали ему, как он орал на хозяев: «плантаторы!

Вообщем служащим жилось у Лаптевых чрезвычайно плохо, и о этом издавна уже говорили все ряды. Ужаснее всего было то, что по отношению к ним старик Федор Степаныч держался некий азиатской политики. Так, никому не было понятно, сколько жалованья получали его любимцы Початкин и Макеичев; получали они по три тыщи в год вкупе с наградными, не больше, он же делал вид, что платит им по семи; наградные выдавались каждый год всем приказчикам, но тайно, так что получивший не достаточно должен был из самолюбия говорить, что получил много; ни один мальчишка не знал, когда его произведут в приказчики; ни один служащий не знал, доволен им владелец либо нет.

Ничто не запрещалось приказчикам прямо, и поэтому они не знали, что дозволяется и что — нет. Им не запрещалось жениться, но они не женились, опасаясь не угодить своею свадьбой владельцу и утратить место. Им позволялось иметь знакомых и бывать в гостях, но в девять часов вечера уже запирались ворота и каждое утро владелец подозрительно оглядывал всех служащих и испытывал, не пахнет ли от кого водкой: «А ну-ка дыхни! Посты строго соблюдались. В праздничные дни, к примеру, в именины владельца либо членов его семьи, приказчики должны были по подписке подносить сладкий пирог от Флея либо альбом.

Жили они в нижнем этаже дома на Пятницкой и во флигеле, помещаясь по трое и четыре в одной комнате, и за обедом ели из общей миски, хотя перед каждым из их стояла тарелка. Ежели кто из владельцев заходил к ним во время обеда, то все они вставали.

Лаптев сознавал, что из их разве одни лишь испорченные стариковским воспитанием серьезно могли считать его благодетелем, другие же лицезрели в нем неприятеля и «плантатора». Сейчас опосля полугодового отсутствия он не лицезрел перемен к лучшему; и было даже еще что-то новое, не предвещавшее ничего неплохого. Брат Федор, прошлый ранее тихим, вдумчивым и очень пикантным, сейчас, с видом чрезвычайно занятого и делового человека, с карандашом за ухом, бегал по амбару, похлопывал покупателей по плечу и орал на приказчиков: «Друзья!

Глас старика гудел безпрерывно. От нечего делать старик наставлял покупателя, как нужно жить и как вести свои дела, и при этом всё ставил в пример самого себя. Это хвастовство, этот знатный подавляющий тон Лаптев слышал и 10, и 15, и 20 лет назад.

Старик любил себя; из его слов постоянно выходило так, что свою покойную супругу и ее родню он осчастливил, малышей одарил, приказчиков и служащих облагодетельствовал и всю улицу и всех знакомых принудил за себя вечно бога молить; что он ни делал, всё это было чрезвычайно отлично, а ежели у людей плохо идут дела, то поэтому лишь, что они не желают посоветоваться с ним; без его совета не может удаться никакое дело.

В церкви он постоянно становился впереди всех и даже делал замечания священникам, когда они, по его мнению, не так служили, и задумывался, что это угодно богу, так как бог его любит. К двум часам в амбаре все уже были заняты делом, не считая старика, который продолжал гудеть.

Лаптев, чтоб не стоять без дела, принял у одной мастерицы аграмант и отпустил ее, позже выслушал покупателя, вологодского купца, и отдал приказ приказчику заняться. Уходя, Лаптев простился с одним лишь Федором. Нужно, брат, снисходить к старику. Итак, означает, завтра часам к одиннадцати. Будем с нетерпением ожидать. Так приезжай прямо с обедни.

Основное, чтоб не позднее одиннадцати, чтобы успеть и богу помолиться, и позавтракать вкупе. Кланяйся сестреночке и поцелуй ручку. У меня предчувствие, что я ее полюблю, — добавил Федор полностью искренно. VI На иной день, в воскресенье, в 11 часов, он уже ехал с супругой по Пятницкой, в легкой коляске, на одной лошадки. Он боялся со стороны Федора Степаныча какой-либо выходки, и уже заблаговременно ему было неприятно.

Опосля 2-ух ночей, проведенных в доме супруга, Юлия Сергеевна уже считала свое замужество ошибкой, несчастием, и ежели бы ей пришлось жить с мужем не в Москве, а где-нибудь в другом городке, то, казалось ей, она не перенесла бы этого кошмара. Москва же веселила ее, улицы, дома и церкви нравились ей чрезвычайно, и ежели бы можно было ездить по Москве в этих красивых санях, на дорогих лошадях, ездить целый день, от утра до вечера, и при чрезвычайно стремительной езде дышать холодным осенним воздухом, то, пожалуй, она не ощущала бы себя таковой несчастной.

Около белоснежного, не так давно оштукатуренного двуэтажного дома кучер сдержал лошадка и стал поворачивать на право. Здесь уже ожидали. Около ворот стояли дворник в новеньком кафтане, в больших сапогах и калошах, и двое городовых; все место с середины улицы до ворот и позже по двору до крыльца было посыпано свежайшим песком. Дворник снял шапку, городовые сделали под козырек.

Около крыльца встретил Федор с чрезвычайно суровым лицом. Он повел ее под руку ввысь по лестнице, позже по коридору через массу каких-либо парней и дам. В передней тоже было тесновато, пахло ладаном. Старик подал Юлии руку и не произнес ни слова. Все молчали. Юлия сконфузилась. Священник и дьякон начали облачаться. Принесли кадило, из которого сыпались искры и шел запах ладана и угля. Зажгли свечки. Приказчики вошли в залу на цыпочках и стали у стенки в два ряда. Было тихо, даже никто не кашлянул.

Молебен служили торжественно, ничего не пропуская, и читали два акафиста: Иисусу сладчайшему и пресвятой богородице. Лаптев увидел, как давеча сконфузилась его жена; пока читались акафисты и певчие на различные лады выводили тройное «господи помилуй», он с душевным напряжением ждал, что вот-вот старик обернется и сделает какое-нибудь замечание, вроде «вы не умеете креститься»; и ему было досадно: к чему эта масса, к чему вся эта церемония с попами и певчими.

Это было очень по-купечески. Но когда она вкупе со стариком подставила голову под евангелие и позже несколько раз опускалась на колени, он сообразил, что ей все это нравится, и успокоился. В конце молебна, во время многолетия, священник отдал приложиться к кресту старику и Алексею, но когда подошла Юлия Сергеевна, он прикрыл крест рукою и сделал вид, что хочет говорить. Замахали певчим, чтоб те замолчали. Станем ли и мы, раба божия Юлия, вопрошать тебя о мире твоего пришествия в дом сей?..

Юлия раскраснелась от волнения. Кончив, священник отдал ей приложиться ко кресту и произнес уже совершенно иным тоном: — Сейчас Федора Федорыча нужно женить. Снова запели певчие, люд задвигался и стало шумно. Растроганный старик, с очами полными слез, три раза поцеловал Юлию, перекрестил ей лицо и сказал: — Это ваш дом.

Мне, старику, ничего не необходимо. Приказчики поздравляли и говорили что-то, но певчие пели так громко, что ничего нельзя было расслышать. Позже завтракали и пили шампанское. Она посиживала рядом со стариком, и он говорил ей о том, что нехорошо жить поврозь, нужно жить совместно, в одном доме, а разделы и несогласия ведут к разорению.

Мне, старику, пора и отдохнуть. Перед очами у Юлии все время мелькал Федор, чрезвычайно схожий на супруга, но наиболее подвижной и наиболее застенчивый; он суетился около и нередко целовал ей руку. Когда ворачивались домой, Лаптев, чрезвычайно довольный, что всё обошлось благополучно и сверх ожидания не вышло ничего особого, говорил жене: — Ты удивляешься, что у большого, широкоплечего отца такие малорослые, слабогрудые малыши, как я и Федор.

Да, но это так понятно! Отец женился на моей мамы, когда ему было 45 лет, а ей лишь Она бледнела и дрожала в его присутствии. Нина родилась 1-ая, родилась от сравнимо здоровой мамы, и поэтому вышла крепче и лучше нас; я же и Федор были зачаты и рождены, когда мама была уже истощена неизменным ужасом.

Я помню, отец начал учить меня либо, просто говоря, бить, когда мне не было еще 5 лет. Он сек меня розгами, драл за уши, бил по голове, и я, просыпаясь, каждое утро задумывался до этого всего: будут ли сейчас драть меня? Играться и шалить мне и Федору запрещалось; мы должны были ходить к утрене и к ранешней обедне, целовать попам и монахам руки, читать дома акафисты. Ты вот религиозна и всё это любишь, а я боюсь религии, и когда прохожу мимо церкви, то мне припоминается мое детство и становится жутко.

Когда мне было восемь лет, меня уже взяли в амбар; я работал, как обычный мальчишка, и это было нездорово, поэтому что меня здесь били практически каждый день. Позже, когда меня дали в гимназию, я до обеда обучался, а от обеда до вечера должен был посиживать всё в том же амбаре, и так до 22 лет, пока я не познакомился в институте с Ярцевым, который уверил меня уйти из отцовского дома.

Этот Ярцев сделал мне много добра. Знаешь что, — произнес Лаптев и засмеялся от наслаждения, — давай поедем на данный момент с визитом к Ярцеву. Это благороднейший человек! Как он будет тронут! Было чрезвычайно тесновато и горячо.

Лаптев стоял за колоннами, а его супруга и Костя Кочевой посиживали далековато впереди, в 3-ем либо четвертом ряду. В самом начале антракта мимо него совсем нежданно прошла «особа», Полина Николаевна Рассудина. Опосля женитьбы он нередко с опаской помышлял о вероятной встрече с ней.

Когда она сейчас посмотрела на него открыто и прямо, он вспомнил, что до сих нор еще не собрался объясниться с ней либо написать по-дружески хотя две-три строки, точно скрывался от нее; ему стало постыдно, и он покраснел. Она прочно и резко пожала ему руку и спросила: — Вы Ярцева видели? И не дожидаясь ответа, пошла далее стремительно, обширно шагая, как будто кто толкал ее сзаду. Она была чрезвычайно худа и некрасива, с длинноватым носом, и лицо у нее постоянно было утомленное, замученное, и казалось, что ей стоило огромных усилий, чтоб держать глаза открытыми и не свалиться.

У нее были красивые черные глаза и умное, доброе, искреннее выражение, но движения угловатые, резкие. Говорить с ней было не просто, так как она не умела слушать и говорить покойно. Обожать же ее было тяжело. Бывало, оставаясь с Лаптевым, она долго хохотала, закрыв лицо руками, и убеждала, что любовь для нее не составляет главенствующего в жизни, жеманилась, как семнадцатилетняя женщина, и, до этого чем поцеловаться с ней, необходимо было тушить все свечки.

Ей было уже 30 лет. Она была замужем за преподавателем, но издавна уже не жила с мужем. Средства к жизни добывала уроками музыки и ролью в квартетах. Во время девятой симфонии она снова прошла мимо, как бы нечаянно, но масса парней, стоявшая густою стенкой за колоннами, не пустила ее далее, и она тормознула. Лаптев увидел на ней ту же самую бархатную кофточку, в которой она прогуливалась на концерты в прошедшем и 3-ем году.

Перчатки у нее были новейшие, веер тоже новейший, но дешевенький. Она обожала наряжаться, но не умела и жалела на это средства, и одевалась дурно и неряшливо, так что на улице обыкновенно, когда она, торопливо и обширно шагая, шла на урок, ее просто можно было принять за юного послушника. Публика аплодировала и орала bis. Я этого требую. Вы мне почти всем должны и не имеете нравственного права отказать мне в этом пустяке.

Опосля симфонии начались бесконечные вызовы. Публика вставала с мест и выходила очень медлительно, а Лаптев не мог уехать, не сказавшись супруге. Нужно было стоять у двери и ожидать. Я не купчишка. Он предложил ей руку, она отказалась, проговорив длинноватую, утомительную фразу, которую он слышал от нее уже много раз, конкретно, что она не причисляет себя к слабенькому красивому полу и не нуждается в услугах господ парней.

Разговаривая с ним, она оглядывала публику и нередко здоровалась со знакомыми; это были ее товарки по курсам Герье и по консерватории, и ученики, и ученицы. Она пожимала им руки прочно и резко, как будто дергала. Но вот она стала поводить плечами, как в лихорадке, и дрожать и в конце концов проговорила тихо, смотря на Лаптева с ужасом: — На ком вы женились? Где у вас были глаза, чокнутый вы человек?

Что вы отыскали в данной нам глуповатой, жалкой девчонке? Ведь я вас обожала за разум, за душу, а данной фарфоровой куколке необходимы лишь ваши деньги! Показалась Юлия Сергеевна в черном платьице и с большою брильянтовою брошью, которую прислал ей свекор опосля молебна; за нею шла ее свита: Кочевой, два знакомых доктора, офицер и полный юный человек в студенческой форме, по фамилии Киш. Юлия кивнула головой и прошла далее. Полина Николаевна проводила ее взором, дрожа всем телом и нервно пожимаясь, и этот взор ее был полон отвращения, ненависти и боли.

Лаптев боялся ехать к ней, предчувствуя противное разъяснение, резкости и слезы, и предложил отправиться пить чай в какой-либо ресторан. Но она сказала: — Нет, нет, поедемте ко мне. Не смейте говорить мне о ресторанах. Она не обожала бывать в ресторанах, поэтому что ресторанный воздух казался ей отравленным табаком и дыханием парней.

Ко всем незнакомым мужчинам она относилась с странноватым предубеждением, считала их всех развратниками, способными ринуться на нее каждую минутку. Не считая того, ее раздражала до головной боли трактирная музыка. Выйдя из Благородного Собрания, наняли извозчика на Остоженку, в Савеловский переулок, где жила Рассудина. Лаптев всю дорогу задумывался о ней. В самом деле, он был ей почти всем должен. Познакомился он с нею у собственного друга Ярцева, которому она преподавала теорию музыки.

Она полюбила его сильно, совсем бескорыстно и, сойдясь с ним, продолжала ходить на уроки и трудиться по-прежнему до изнеможения. Благодаря ей он стал осознавать и обожать музыку, к которой ранее был практически равнодушен. Ученики такие тупицы, такие толкачи, я чуток не погибла от злобы. И не знаю, когда кончится эта каторга. Как лишь скоплю триста рублей, брошу всё и поеду в Крым. Лягу на берегу и буду глотать кислород.

Как я люблю море, ах, как я люблю море! Простите, я снова повторю: неуж-то собрать эти триста рублей по грошам у праздных людей, которые обучаются у вас музыке от нечего делать, наименее унизительно, чем взять их взаймы у ваших друзей? У рабочего класса, к которому я принадлежу, есть одна привилегия: сознание собственной неподкупности, право не одолжаться у купчишек и презирать.

Нет-с, меня не купите! Я не Юличка! Лаптев не стал платить извозчику, зная, что это вызовет целый поток слов, много раз уже слышанных ранее. Заплатила она сама. Она нанимала небольшую комнату с мебелью и со столом в квартире одинокой дамы. Ее большой беккеровский рояль стоял пока у Ярцева, на Большой Никитской, и она каждый день прогуливалась туда играться.

В ее комнате были кресла в чехлах, кровать с белоснежным летним одеялом и хозяйские цветочки, на стенках висели олеографии, и не было ничего, что напоминало бы о том, что тут живет дама и бывшая курсистка. Не было ни туалета, ни книжек, ни даже письменного стола. Видно было, что она ложилась спать, как лишь приходила домой, и, вставая днем, тотчас же уходила из дому.

Кухарка принесла самовар. Полина Николаевна заварила чай и, всё еще дрожа, — в комнате было холодно, — стала бранить певцов, которые пели в девятой симфонии. У нее закрывались глаза от утомления. Она испила один стакан, позже иной, позже 3-ий.

Досадно лишь и горько, что вы таковая же дрянь, как все, что для вас в даме необходимы не мозг, не интеллект, а тело, краса, молодость… Молодость! Для вас нужна чистота, Reinheit! Когда она кончила хохотать, глаза у нее были заплаканные. Лаптев, взволнованный, чувствуя себя несчастным, встал и начал ходить по комнате. Что делать? Сделал тупость, сейчас уже не поправишь. Нужно философски относиться. Она вышла без любви, тупо, быть может, и по расчету, но не рассуждая, и сейчас, разумеется, сознает свою ошибку и мучается.

Я вижу. Ночкой мы спим, но деньком она опасается остаться со мной наедине хотя бы 5 минут и отыскивает развлечений, общества. Ей со мной постыдно и страшно. Она честный, незапятнанный человек. Вышла она за меня просто поэтому, что ей хотелось уйти от отца, вот и всё.

Я ничего не понимаю. Ради бога, Полина, не будем говорить о этом. Потом пришло молчание. Она пила 4-ый стакан, а он прогуливался и задумывался о том, что супруга сейчас, возможно, в докторском клубе, ужинает. Вы опьянены! Вы отравлены сиим прекрасным телом, данной для нас Reinheit! Уйдите от меня, вы грязны! Ступайте к ней! Она махнула ему рукою, позже взяла его шапку и кинула в него. Он молча надел шубу и вышел, но она побежала в сени и судорожно вцепилась ему в руку около плеча и заплакала.

Она закрыла глаза и побледнела, и длиннющий нос ее стал противного воскового цвета, как у мертвой, и Лаптев всё еще не мог разжать ее пальцев. Она была в обмороке. Он осторожно поднял ее и положил на кровать и просидел около нее минут 10, пока она очнулась. Руки у нее были прохладные, пульс слабенький, с перебоями. Нужно взять себя в руки. Выйдя от нее, он отправился не в докторский клуб, где ждала его компания, а домой.

Всю дорогу он спрашивал себя с упреком: почему он устроил для себя семью не с этою дамой, которая его так любит и была уже на самом деле его супругой и подругой? Это был единственный человек, который был к нему привязан, и разве, не считая того, не было бы благодарною, достойною задачей отдать счастье, приют и покой этому умному, гордому и замученному трудом существу?

К лицу ли ему, спрашивал он себя, эти претензии на красоту, юность, на то самое счастье, которого не может быть и которое, точно в наказание либо насмешку, вот уже три месяца держит его в сумрачном, угнетенном состоянии? Медовый месяц издавна прошел, а он, смешно огласить, еще не знает, что за человек его супруга. Своим университетским подругам и папе она пишет длинноватые письма на 5 листах, и находит же, о чем писать, а с ним говорит лишь о погоде и о том, что пора обедать либо ужинать.

Когда она перед сном долго молится богу и позже целует свои крестики и образки, он, смотря на нее, задумывается с ненавистью: «Вот она молится, но о чем молится? О чем? В его домашней жизни уже всё было мучительно. Когда супруга, сидя с ним рядом в театре, вздыхала либо искренно хохотала, ему было горько, что она наслаждается одна и не желает поделиться с ним своим восторгом. И замечательно, она сдружилась со всеми его приятелями, и все они уже знали, что она за человек, а он ничего не знал, а лишь хандрил и молча ревновал.

Придя домой, Лаптев надел халатик и туфли и сел у себя в кабинете читать роман. Супруги дома не было. Но прошло не больше получаса, как в передней позвонили и глухо раздались шаги Петра, побежавшего отворять. Это была Юлия. Она вошла в кабинет в шубке, с красноватыми от мороза щеками. Я поеду туда с Константином Иванычем.

Вид здоровья, свежести и детского ужаса в очах успокоил Лаптева. Он почитал еще с полчаса и пошел спать. На иной день Полина Николаевна прислала ему в амбар две книжки, которые когда-то брала у него, все его письма и его фотографии; при этом была записка, состоявшая лишь из 1-го слова: «Баста! Она быстро худела и изменялась в лице. Невзирая на мощные боли, она представляла, что уже выздоравливает, и каждое утро одевалась, как здоровая, и позже целый день лежала в постели одетая.

И под конец она стала чрезвычайно разговорчива. Лежит на спине и ведает что-нибудь тихо, через силу, тяжело дыша. Погибла она в один момент и при последующих обстоятельствах. Был лунный, ясный вечер, на улице катались по свежайшему снегу и в комнату с улицы доносился шум. Нина Федоровна лежала в постели на спине, а Саша, которую уже некоторому было поменять, посиживала около и дремала.

Пьяница был горьковатый, королевство небесное. Прогуливался он к нам, и каждый месяц мы выдавали ему по фунту сахару и по осьмушке чаю. Ну, случалось и средствами, естественно. Да… Потом такое происшествие: запил шибко наш Кочевой и помер, от водки сгорел. Остался опосля него сынишка, мальчоночек лет 7 Сироточка… Взяли мы его и упрятали у приказчиков, и жил он так цельный год, и папаша не знал.

А как увидел папаша, лишь рукою махнул и ничего не произнес. Когда Косте, сиротке-то, пошел девятый годок, — а я в ту пору уже женой была, — повезла я его по всем гимназиям. Туда-сюда, нигде не принимают. А он плачет… «Что же ты, — говорю, — дурачок, плачешь? Вот не пренебрегли человеком, приняли его в дом, и сейчас он за нас, небось, бога молит… Да… Нина Федоровна стала говорить всё тише, с долгими паузами, позже, помолчав мало, вдруг поднялась и села.

Ой, дышать не могу! Саша знала, что мама обязана скоро умереть; увидев сейчас, как вдруг осунулось ее лицо, она угадала, что это конец, и ужаснулась. Мне чрезвычайно даже нехорошо. Саша бегала по всем комнатам и звала, но во всем доме не было никого из прислуги, и лишь в столовой на сундуке спала Лида в одеже и без подушечки. Саша, как была, без калош выбежала на двор, позже на улицу. За воротами на лавочке посиживала няня и смотрела на катанье.

С реки, где был каток, доносились звуки военной музыки. Няня пошла наверх в спальню и, взглянув на больную, сунула ей в руки зажженную восковую свечу. Саша в страхе суетилась и умоляла, сама не зная кого, сходить за отцом, позже надела пальто и платок и выбежала на улицу. От прислуги она знала, что у отца есть еще иная супруга и две девченки, с которыми он живет на Базарной. Она побежала на лево от ворот, плача и опасаясь чужих людей, и скоро стала грузнуть в снегу и зябнуть.

Встретился ей извозчик порожнем, но она не наняла его: пожалуй, завезет ее за город, ограбит и бросит на кладбище за чаем говорила прислуга: был таковой вариант. Она всё шла и шла, задыхаясь от утомления и рыдая.

Выйдя на Базарную, она спросила, где тут живет государь Панауров. Какая-то незнакомая дама долго разъясняла ей и, видя, что она ничего не соображает, привела ее за руку к одноэтажному дому с подъездом. Дверь была не заперта. Саша пробежала через сени, позже коридор и в конце концов очутилась в светлой, теплой комнате, где за самоваром посиживал отец и с ним дама и две девченки.

Но уж она не могла выговорить ни 1-го слова и лишь плакала. Панауров сообразил. Он встревожился и послал за извозчиком. Когда приехали домой, Нина Федоровна посиживала обложенная подушечками, со свечой в руке. Лицо потемнело, и глаза были уже закрыты. В спальне стояли, столпившись у двери, няня, кухарка, горничная, мужчина Прокофий и еще какие-то незнакомые обыкновенные люди.

Няня что-то приказывала шёпотом, и ее не соображали. В глубине комнаты у окна стояла Лида, бледноватая, заспанная, и сердито глядела оттуда на мама. Панауров взял у Нины Федоровны из рук свечу и, брезгливо морщась, кинул на комод. Она посмотрела и не выяснила его… Ее положили на спину. Когда пришли священник и доктор Сергей Борисыч, прислуга уже набожно крестилась и поминала ее. Слышались громкие рыданья девченок.

Панауров, бледноватый, с мокроватыми очами, подошел к медику и произнес слабеньким, тяжелым голосом: — Дорогой мой, окажите услугу, пошлите в Москву телеграмму. Я решительно не в силах. Доктор добыл чернил и написал дочери такую телеграмму: «Панаурова скончалась восемь вечера. Скажи мужу: на Дворянской продается дом переводом долга, доплатить девять.

Торги двенадцатого. Советую не упустить». Не считая огромного дома на улицу, он нанимал также еще двуэтажный флигель во дворе для собственного друга Кочевого, ассистента присяжного поверенного, которого все Лаптевы звали просто Костей, так как он вырос на их очах. Против этого флигеля стоял иной, тоже двуэтажный, в котором жило какое-то французское семейство, состоявшее из супруга, супруги и 5 дочерей.

Был мороз градусов в 20. Окна заиндевели. Проснувшись с утра, Костя с озабоченным лицом принял пятнадцать капель какого-то лекарства, позже, доставши из книжного шкапа две гири, занялся гимнастикой. Он был высок, чрезвычайно худ, с большими рыжеватыми усами; но самое заметное в его наружности — это были его необычно длинноватые ноги.

Петр, мужчина средних лет, в пиджаке и в ситцевых штанах, засунутых в высочайшие сапоги, принес самовар и заварил чай. Петр вздохнул из вежливости. Костя отыскал на окне необледенелое местечко и стал глядеть в бинокль, направляя его на окна, где жило французское семейство. В это время внизу Алексей Федорыч занимался по закону божию с Сашей и Лидой.

Вот уже полтора месяца, как они жили в Москве, в нижнем этаже флигеля, совместно со своею гувернанткой, и к ним приходили три раза в недельку учитель городского училища и священник. Саша проходила Новейший завет, а Лида не так давно начала Ветхий. В крайний раз Лиде было задано повторить до Авраама. Но как их звали? Лида, по-прежнему грозная, молчала, смотря на стол, и лишь шевелила губами; а старшая, Саша, смотрела ей в лицо и мучилась. По щеке у Лиды поползла большая слеза и капнула на книгу.

Саша тоже опустила глаза и покраснела, готовая зарыдать. Лаптев от жалости не мог уже говорить, слезы подступили у него к горлу; он встал из-за стола и закурил папироску. В это время сошел сверху Кочевой с газетой в руках. Девченки поднялись и, не смотря на него, сделали реверанс. Алексей Федорыч ушел. Костя с чрезвычайно суровым лицом, нахмурясь, сел за стол и потянул к для себя священную историю.

Хорошо, будем поджарить о потопе. Валяй о потопе. И никакого Ноя не было. За несколько тыщ лет до Рождества Христова было на земле необычное наводнение, и о этом упоминается не в одной еврейской библии, но также в книжках остальных старых народов, как-то: греков, халдеев, индусов. Но какое бы ни было наводнение, оно не могло затопить всей земли. Ну, равнины залило, а горы-то, небось, остались. Вы эту книгу читать-то читайте, да не в особенности верьте. У Лиды снова потекли слезы, она отвернулась и вдруг заплакала так громко, что Костя вздрогнул и поднялся с места в сильном смущении.

Саша тоже заплакала.

В одних домах уже спали в других играли в карты онлайн игры расписной покер

Тот, казино больше меньше играть глупость!

Другие материалы по теме

  • Игровые аппараты золото партии братва
  • Принцессы дисней играть в карты
  • Скачять бесплатно игровые слоты mega jack
  • Мафия где казино
  • Игровые автоматы для развлечения
  • Игровые автоматы odysseus играть
  • Об авторе

    Родионов Сергей Дмитриевич

    Комментарии
    [an error occurred while processing the directive]